В холодном приюте начала пятидесятых жизнь текла по строгому распорядку. Скудная еда, длинные коридоры, тишина в спальнях после отбоя. Среди девочек была одна тихая, больше других любившая одиночество. Случайно, в дальнем углу кладовой, она нашла старую деревянную шахматную доску с потрескавшимися фигурами. Правил она не знала, но расставляла фигурки на клетках, придумывая для каждой свою историю.
Старый сторож, иногда дежуривший по ночам, заметил её интерес. Он-то и показал ей первые ходы. Оказалось, что путаница линий и фигур в её голове складывается в ясную, холодную логику. Она стала обыгрывать сторожа за несколько недель. Потом — учителя математики, приезжавшего раз в месяц. Её ум работал, как точный механизм, видя комбинации на много шагов вперед.
Слух о вундеркинде из приюта дошёл до городского шахматного клуба. Её стали привозить на турниры. Победы следовали одна за другой. Газеты писали о «девочке-феномене», её лицо мелькало на плохих чёрно-белых фотографиях. Мир, прежде ограниченный стенами приюта, раскрылся — отели, поезда, рукопожатия, вспышки камер. С этим миром пришло и напряжение, гулкое, как натянутая струна.
Чтобы заглушить этот гул, она впервые попробовала таблетки, которые дал один из новых «друзей» после особенно изматывающей партии. Острая ясность сменилась тёплым туманом, тревога отступила. Сначала — только когда не могла уснуть. Потом — перед игрой, чтобы унять дрожь в пальцах. Позже — просто чтобы чувствовать себя иначе. Её ходы на доске иногда теряли прежнюю бриллиантовую остроту, но сила таланта была так велика, что победы всё ещё приходили.
Теперь её путь вёл на самый верх, к турнирам, о которых она читала в старых журналах. Но с каждым шагом вверх тень от зависимости становилась длиннее. Слабость, которую она прятала ото всех, угрожала перечеркнуть всё — и доску с её безмолвными фигурами, и хрупкий мир обретённой значимости. Битва велась уже не только на шестидесяти четырёх клетках.
